Этот причудливый ритуал происходил чуть не каждый Божий день. К нам на дачный участок, грузно опираясь на отполированную временем толстую палку, служившую посохом, приходил сосед, живший напротив. Хлопала лёгкая калитка и кряжистый старик Таджир, не спрашивая ни у кого позволения, слегка кивнув головой в сторону бабушки, привычно направлялся к тенистой лавочке у бассейна, оставляя на мелком горячем песке глубокие следы грубых ступней.
При его появлении домашние срочно меняли свой внешний вид, приводя его в некое соответствие с местными нормами, дабы не нарваться на замечание аксакала. Ибо никакое пекло не могло извинить в глазах старца отсутствие майки на отце или сарафан без рукавов мачехи, спешно натягивавшей, ворча и чертыхаясь, «дежурный» жакет. Бабушка привычно ставила на электроплитку чайник, чтобы заварить гостю свежий чай, и выкладывала теперь на небольшой поднос колотый сахар и карамель. Тем временем, со словами традиционного приветствия к гостю неспешно направлялся мой дед.
В отличие от нас, горожан, старик был местным жителем и с наступлением холодов переезжал с семейством в собственный дом неподалёку в древнем селение Туркяны, что на Апшеронском полуострове, в полутора часах быстрой езды от Баку. Отсюда гораздо ближе к морю, без спасительной свежести которого в это время года просто невмоготу. Что же до возраста посетителя, то о нём можете судить и сами по тому, что к деду моему, отошедшему в своё время в мир иной в возрасте аж девяноста пяти лет, он обращался не иначе, как «ай ушагым», что в переводе с азербайджанского — чадо моё. На нём неизменная, застёгнутая на все пуговицы, рубаха навыпуск из тонкого белого ситца с длинными рукавами, на крупной бритой голове плоская, связанная из ниток, круглая шапочка.
Итак, все правила приличия соблюдены, а потому на широком табурете под раскидистой смоковницей уже стоит поднос с ароматным дымящимся напитком. Почтенный же наш сосед, которого по установившейся традиции величают, прибавляя к имени слово «киши» — мужчина — явно не торопится. Да и куда, собственно?! …Он непрестанно думает о чём-то своём, порой шумно вздыхая. Голова его едва заметно трясётся — оно и понятно, возраст, а толстые пальцы всё ещё сильных загорелых рук время от времени потирают массивный затылок с большим жировиком. Давление, видать по всему, досаждает, да ещё эта несносная жара, способная радовать, похоже, лишь осторожных змей, да юрких скорпионов, которыми не обделён этот уголок земли.
…День понемногу клонится к вечеру, через часок другой можно не спеша собрать янтарного медового инжира и тяжёлых кистей сочного винограда, дабы вволю насладиться щедрыми летними дарами, заедая их свежей лепёшкой с пахучей брынзой…
Но вот наступает момент, ради которого и почтил в очередной раз своим посещением нашу дачку этот человек с таким, наверняка странным для русского уха, именем. Ибо в переводе оно значит — купец. Да-да, вы не ослышались, именно так. Хотя, если признаться, вряд ли оно покажется таковым восточному человеку, исповедующему религию, укоренившуюся в этих краях вот уже более тысячи лет. Ведь, согласно преданию, пророк мусульман Мухаммед, оставшийся сиротой ещё в младенчестве, многие годы — ещё до начала своей проповеди — зарабатывал на жизнь, отправляясь с навьюченными караванами своего дяди в дальние странствия и занимаясь, таким образом, торговлей. Вот и получается, что этот род занятий получил некое благословение в глазах его единоверцев. Возможно поэтому многие мои соплеменники, да и не только они, нередко так самозабвенно занимаются ею, что не всегда вызывает понимание у жителей куда более северных широт…
Любимая моя бабушка, старшая дочь купца первой гильдии, любила говаривать: «Кто много ходит, тот много знает». Ибо так гласит народная мудрость. И в словах этих подлинная правда, ведь именно купцы в стародавние времена, не в пример нынешним многочисленным торгашам всех мастей, были не только умелыми коммерсантами, но и хорошими воинами, владели множеством языков, умело пользовались географическими картами, читали ночное небо как некую книгу, сокрытую для многих, слыли нередко людьми высокой культуры и всевозможных знаний. Мерно покачиваясь на спинах неторопливых верблюдов, освежённые ночной прохладой и сосредоточенно вглядываясь в далёкие светила, словно нанизанные на чёрный бархат небосклона Чьей-то таинственной рукой, слагали они удивительные стихи и поэмы, дивные по красоте сказки и авантюрные истории. И если следовать теории бродячих сюжетов, то во многом благодаря негоциантам легендарные индийские возлюбленные Калла и Димна по мере движения на Запад чудесным образом преобразились в Лейли и Меджнун, чтобы обрести со временем имена Тристан и Изольда, Ромео и Джульетта… И не благодаря ли всевозможным талантам выдающегося писателя, путешественника и купца из Твери Афанасия Никитина, совершившего ещё в далёком XV веке своё знаменитое хождение за три моря, знают сегодняшние мои земляки так много интересного о своей прекрасной стране огней и её столице.
…Тем временем два седовласых старца уже поговорили о жаре, посетовали о ценах на продукты, обсудили неспешно новейшие политические события и наступает, наконец, момент, который просто не может не вызывать у меня живейшего интереса, невзирая на то, что сие действо вершится чуть не ежедневно с наступлением каждого дачного сезона. Ибо сейчас облачённый в почтенный возраст сосед наш будет говорить с дедом о Боге и смерти, о том, чего не вычитать ни в одном школьном учебнике, что никогда не звучало ни на одном уроке, а потому не может не заворожить советского пионера. Эти таинственные речи старика… и хотя мне не положено находиться здесь по возрасту, но ребёнка, странным образом, никто словно и не замечает — невелика птица. Вот Таджир-киши берёт в руки посох, отложенный в сторону на время чаепития, и аккуратно чертит им на горячем песке ровный прямоугольник. «Вот умрёшь, — медленно говорит он, прямо глядя в глаза деду, — омоют тебя, обернут в саван и положат в такое вот место в земле… А потом придут и спросят: „А молился ли ты? Совершал ли намаз? Соблюдал ли посты?“ И что ответишь на это?..»
…Дед молчит, снисходительно улыбаясь, попивает крошечными глотками безнадёжно остывший чай. Видно по всему, что ему не хочется ни пить, ни говорить. С каким удовольствием он закинул бы сейчас на плечи полотенце и бодрой походкой поспешил к вечереющему морю, чтобы заплыть далеко-далеко, туда, где плещутся едва видимые с берега тюлени, наиграться ними вдоволь, побыть одному, без людей, ведь ему так нравится одиночество, возможно, более всего на свете… но эта мизансцена, похоже, позволяет выдерживать очередной — который по счёту?! — миссионерский натиск соседа, оставаясь в рамках приличий. Проходит несколько томительных минут, во время которых дед всё так же невозмутимо поглядывает в сторону вожделенного моря и медленно вращает в руках маленький грушевидный стаканчик. Сосед же, откашлявшись, справившись с мучающей его одышкой, продолжает: «Ну, скажи мне прямо: веришь ли ты в ад и рай?» Дед нарушает наконец-то молчание: «Верю, конечно». «Ну вот, — обрадованно произносит старик, — очень хорошо. Почему тогда намаза не совершаешь?» Дед же продолжает невозмутимо, словно отвечает сейчас не соседу, а самому себе: «И ад есть, и рай есть, я это точно знаю. И ад, и рай на этой земле…»
Сегодня я понимаю, что у него — человека из плеяды революционеров-романтиков, вздыбивших этот мир в начале двадцатого века — наверняка весомые основания произнести эти слова. Войны и революции, непосредственным участником которых он был, блестящая воинская карьера, а после томление в застенке по наговору, грозившему смертной казнью, нежданный, редчайший по тем временам, оправдательный приговор, позже полная реабилитация… Много, много было в его долгой жизни такого, что трудно уложить в привычные рамки и понятия. И когда слышу порой о том, что на войне не верующих не бывает, привычно возражаю: бывает — это мой дед. О таких принято говорить: кристально честный коммунист. Какое на удивление точное выражение: ибо чувствовалась в нём не только эта непонятная окружающим, какая-то пугающая педантичность, смахивающая порой на юродство, если б не угадывалась за этим запрятанная глубоко обида на судьбу, уязвлённая гордость. А ещё наличествовала в поступках та ощутимая жёсткость алмаза, превращающего в лёгкое крошево не камень и мрамор, но и куда как более хрупкие жизни самых близких ему людей…
«Я — грешный человек», — говорит дед Таджиру, всякий раз полагая, что этот довод поможет ему отбить раз и навсегда приставания соседа. «А разве я — нет?!» — взволнованно отвечает старик. И в ответ делится воспоминаниями о том, как проказничал в далёкой своей далёкой юности, к примеру, сильно раскачивал девушек на качелях, чтобы вздымались подолы их длинных юбок, воровал с друзьями по осени зрелые арбузы с чердака соседей, и ещё много такого, чего…
Дальнейшее моё пребывание поблизости просто немыслимо, ибо смущение накрывает меня с головой….
Ну, зачем старому Таджиру ходить к нам столько лет и упорно пытаться увещевать деда уверовать? Неужто невдомёк аксакалу, что собеседник его не может принять откровения от него — грешного земного человека. Ему бы другого проповедника — кристально честного и прямого, холодного и бесстрастного, как булатный клинок, что так легко входит в податливую человеческую плоть…
…Пройдёт ещё немного времени и хлопнет калитка. Всё, сосед ушёл к себе. И мне надо бы успеть сбегать с друзьями к морю, а ещё натаскать воды в дом и полить кусты виноградника и грядки с зеленью солоноватой водой из глубокого прохладного колодца.
Пока не стемнело окончательно.
Ирзабеков Фазиль Давуд оглы,
в Святом Крещении Василий
