Однажды привели ко мне скрипачку из училища. У нее был страх выступлений, особенно перед комиссией, потому она всегда получала четверки. Сыграла мне «Испанскую симфонию» Лало. Обнаружилась ее скованность от неправильного понимания сути музыкальной красоты. Я сказал ей: «То, что вы ищете сыграть, — это не ваши чувства. Это веяния вдохновенной отваги, открывшейся композитору Свыше в сочинении, которое достаточно высоко оценил Чайковский».
Мы немного позанимались, чтобы приблизить к нам это откровение музыки. Потом я сказал ей: «То, что вы играете, это в идеале не только не вы, но даже и не композитор Лало. Это откровение красоты, которое было дано композитору и которое выше и вас, и комиссии. Ваша задача при исполнении — помнить об этом главном, держать сердце вознесенным и укрепленным в красоте. В величии смотрения на красоту соединятся сердца исполнителя и слушателей (в нашем случае — членов экзаменационной комиссии), и в этом единении страх исчезнет». Совет возымел результат, страх исчез, ученица стала получать пятерки.
Сказанное относится и к музыковедам, педагогам. На урок студенты приходят на самом деле вовсе не к нам (мы только посредники). Приходят даже и не к Моцарту, Баху, Чайковскому. Приходят к тому откровению красоты, которое было дано этим гениям, искавшим ее усилиями всей жизни. Откровение Свыше, и только оно, возвышало их творчество к вершинным шедеврам. Подозревал ли юный Чайковский, что напишет Шестую симфонию? Мог ли Моцарт создать творения, подобные медленным частям 21 и 23 концертов, его Реквиему, 40-й симфонии, до того момента, когда им овладела возвышенная христианская мысль о том, как нужно правильно, духовно относиться к смерти? Оно же, откровение, отзывается и в душах ищущих красоту исполнителей, подвигает на такое исполнение, от которого у слушателей текут слезы умиленной радости. Оно же, откровение неземной красоты, возводит и исполнительское мастерство на уровень гениальности и воспитывает сердца слушателей к восприятию небесных озарений.
Не только гении, но и все мы становимся сами собой только в Духе Святом, Духе истины, неотделимом от красоты, от свободы в Боге, любви смиренной, находящей себя в самоотвержении. Суть нашей жизни — небывалой, безсмертной, неизменно озаренной и вдохновенной, — в жизни Божией. Каждый из нас — неповторимо прекрасная мысль Бога о нас. Ее основание — вечная любовь Божия. Потому только в Божественной любви мы становимся самими собой. Только в Духе Святом, Духе красоты, любви, духе славы Божией — и можем узнать друг друга.
Здравствуйте, дорогой Михаил Иванович Глинка! Здравствуйте, любимый Иоанн Златоуст Моцарт![1] — сколько столетий мы не виделись? Мы — это те, которых увидел Бог прежде создания мира. Увидел не где-нибудь, а в Царствии Своем вечном.
А в серой убогости гордыни — разве это мы? Грехи в нас, которые мы обычно не замечаем, — это бесы, кривляющиеся, корчащие рожи, карикатуры на нас. Будем держаться от них подальше, ибо их место в аду, во тьме, в которой по определению не может быть ничего светлого и святого, гениального, вдохновенного, прекрасного, ни славы Божьей, которой только и могут жить люди. Ад — скопище бездарностей, первым из которых стал и есть дьявол, отвергнувший Бога и все Его дары.
Во мраке ада — не мы. Не узнаем мы там себя, предавших свет в себе. Предпочтем же радость Царствия злорадству ада! Предпочтем прямо сейчас — ведь «потом» коварно («дни лукавы суть»)! В помощь нам дана дивная музыка — пророчество о нас вечных и прекрасных, испытываемых в педагогических ограничениях земного времени.
Как-то пришла ко мне студентка-альтистка, прослушавшая ранее мой курс духовного анализа музыки. Сыграла сольную пьесу Хиндемита. По поводу неуклюже сыгранного оборота спрашиваю: «А почему у вас здесь какая-то глупая задержка ритма?» — «Это трудное для левой и правой руки место». — «Вижу. Но разве слушателя это интересует? Он хочет внимать только свободе и красоте музыки. Почему даете поблажку рукам?» — «Я учила, не получается». — «Представьте сейчас, услышьте внутренним слухом, как вдохновенно это место в идеале, как прозвучало бы оно у Башмета. А теперь — играйте». — Неловкость испарилась, побежденная радостью смысла, духовной отваги и непонятно откуда взявшейся свободой. Невозможное вдруг стало возможным, легким. «Вот видите, — говорю ей, — какую дивную власть над руками и пальцами имеют четкие, волей проработанные слуховые представления. И больше никогда не позволяйте рукам командовать смыслом. Власть красоты над моторикой (движениями тела) должна быть абсолютной, непререкаемой. Тогда, кстати, и техника ваша в овладении музыкальным инструментом будет совершенствоваться более быстрыми темпами».
Из этого маленького чуда можно сделать важные обобщения. Волевые намерения — это цель. Даже для растений это важно. Опыты последовательного (с разностью в один день) высаживания двухлетних луковичных в критически поздние сроки показали, что те с математической точностью рассчитывают и выбирают одну из двух стратегий жизни: либо постараться ускоренно выпустить стрелку, зацвести и принести плод, либо — перенеся цель в луковицу, накапливать в ней такую мощь жизни, чтобы на следующий год принести больше плодов. В расчет притом требуется принять не только число оставшихся календарных дней, но и предстоящие погодные условия, обилие или недостаток тепла и влаги.
Тем важнее цель для человека! В детстве я хотел научиться дальше всех кидать камешки. Инстинктивно почувствовал: все дело в слаженном сложении скоростей тела, руки, кисти, пальца, — и научился кидать далеко. Но когда хотел попасть в цель, то механика, техника броска отступала. Однажды на предельном для броска расстоянии попал снежком в голову неторопливо шествовавшему по снегу гусю лапчатому. Бедный гусь! Он очень удивился. Можно сказать, ошалел. Остановившись, долго вертел головой с прилипшим ко лбу снежком, недоумевая, откуда пришла напасть. Озадачил бы я птицу, думая о мышцах в момент броска? Никогда! Была задача другая — попасть.
А вот самый высокий смысловой уровень в масштабе всей жизни. Отец Валериан Кречетов с иронией говорил о нечетко мыслящих о Боге («что-то там есть»): «Если там — „что-то“, то и живем как-то». А у святых — предельная ясность. Великий чудотворец Иоанн Кронштадтский учил: человек сотворен по образу Божию, потому как у Бога нет зазора меж словом и делом, так и у человека не должно быть. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Богу, говорит святой Иоанн, очень легко сотворить чудо через смиренного человека, простого в вере.
Когда к Антонию Великому привели бесноватого, он направил пришедших к своему ученику Павлу со словами: «Великие в вере изгоняют малых бесов, а смиренные, как Павел Препростый, имеют власть над князьями бесовскими». Бог послушно откликается на просьбы послушливых. Юродивый Иоанн Сезеновский, блаженный, попросил женщину принести сороку. Та, тоже в простоте, увидела сорок, идет к их стае; одна из них, отделившись от остальных, направляется прямо к ней в руки.
Если б мы только представить могли, сколь прекрасна последняя цель творения, открытая Христом! «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Когда б хоть немного мир почувствовал его красоту, то не стремился бы ни к чему иному, не погибал бы в распрях. Несказанно прекрасная музыка Христианской цивилизации вдохновлена этой последней целью бытия, красотой пророчествуя о ней.
Об авторе. Вячеслав Вячеславович Медушевский родился в 1939 году в Москве. Доктор искусствоведения, профессор Московской консерватории, Заслуженный деятель искусств Российской Федерации, член Союза композиторов России, автор более чем ста работ по проблемам музыки, искусства, истории культуры, образования.
Портал газеты «Благовест»
