Елена — талантливая художник, педагог и чуткий психолог, любимица детей — маленьких и уже давно взрослых, видящая в каждом из них свободную личность, историк, открывшая людям мир глазами детей-узников концлагеря Терезин, создатель эксклюзивных выставок, писательница, книги которой проглатываются за одну ночь и становятся настольными, а также мама легендарных Мани и Феди, в России в большей степени известна как автор бестселлера издательства «Самокат» «Как вылепить отфыркивание».
Меняются ли потребности в творчестве у детей с течением времени, и как это отражается в характере их рисунков, например?
Меняются. В маленьком человеке изначально заложено все то, кем он становится в будущем. Мир цельный, но состоит из бесконечного количества интересных, волнующих воображение вещей. Если вы в детстве смотрели на воду, вы удивлялись своему отражению в спокойной воде, поражались тому, как бьет фонтан. В зрелом возрасте вас больше заинтересует то, что происходит с водой в кастрюле до и после кипения. Она проецирует три состояния человека: спокойное, когда он отражает все, что происходит, но не вмешивается; взволнованное — промежуточное состояние, не отражающее ничего извне, и кипение — взрыв, исключающий возвращение к прежнему спокойствию.
То же самое с творчеством. У него нет прошлого, настоящего и будущего. Это лишь момент настоящего. Когда у ребенка складывается речь, самым интересным для него становится вербальность. Он не думает, что рисуя, он производит искусство. Рисуя, он рассказывает какую-то историю, помогает себе ее понять. Композиция в детских рисунках удивительно цельная. Но в рисунках подростков 12-13 лет цельность пропадает. Потому что у них начинается период осознания себя как «я». Это очень большой конфликтный момент развития. Поэтому, когда смотришь на их рисунки, в них невозможно собрать разрозненные вещи в единое целое.
Также есть дети, с удовольствием танцующие на публике, а есть дети, которые танцуют, только закрывшись в комнате одни. Это вторые скорее выберут танец как профессию, потому что это их внутренняя потребность, для которой им не нужны зрители. То же самое с пением — есть дети, которым просто нравится напевать что-то мелодичное, когда у них хорошее настроение. Но это не значит, что их нужно срочно отдавать в школу при Консерватории.
Нужно отделять творчество от профессии. Творчество — это божественная составляющая человека, которая живет и претворяет мир в каких-то формах, красках, словах, а может быть, только в мыслях. А есть профессия, которая совершенно не располагает к тому, чтобы что-либо претворять, потому что она направляет себя в канал, по которому ты двигаешься к той или иной цели. Творчество и профессия находятся в разных сферах. Поэтому ранняя профориентация детей хороша только в исключительных случаях. Например, когда отец Моцарта точно знал, что музыка — это единственное, чем должен заниматься ребенок в этом мире, и через тернии довел его до того, кем он должен был сам стать. У тех, кого делают балеринами, художниками, конструкторами, футболистами, отнимают самое главное — свободу. Среди нас живет столько людей с покалеченными судьбами, потому что они пропустили свое время быть тем, кем им было предназначено.
Что нужно детям для творчества и самовыражения?
У детей все есть. Для того чтобы дети творили, нужно чтобы родители сами этому научились. Это самое главное. Я смотрю по своим студентам и по их детям. Дети поражаются тому, что их мамы вдруг начали делать абсолютно ненужные вещи: мама стелет бумагу на пол, включает музыку, начинает танцевать, потом рисовать. И дети начинают делать то же самое, их никто не принуждает к этому.
Но ведь очень сложно подать правильный пример детям, если у родителей нет даже понятия, как рисовать или лепить, например…
Если родителям творчество чуждо, они не помнят своего детства и не хотят вернуться в него с ребенком, они не имеют права требовать от детей что-либо. Тогда нужно учиться у ребенка тому, что он делает и делать это с ним.
Как только ты вовлекаешься в творческий процесс, ты втягиваешь в него детей, потому что они живут вашей жизнью. Ребенок не может понять, что ему делать, если мама при нем постоянно сидит на телефоне и продает недвижимость. Чтобы вовлечь ребенка, нужно самой хотеть творить и делать при этом только то, что ты хочешь делать. Не любишь ты конструкторы — никогда ты не научишь любить это ребенка. Он может полюбить сам и научить вас, но обратно не выйдет. Поэтому, когда дети дома дни напролет играют в компьютерные игры, а потом родители им резко вводят запреты на них, это совершенно неправильно, потому что дети не виноваты, что им не подарили другого мира.
У вас дар слушать и чувствовать ребенка, быть с ним на одной волне, и говорить на одном языке. Что бы вы посоветовали родителям, которые потеряли контакт с детьми в своем стремлении сделать из них кого-то?
Это не стремления, это амбиции. У меня есть такой лозунг: «Если не знаешь, чем помочь, не мешай». Если родитель начнет наблюдать за тем, что и как делает ребенок, то у него возникнет огромное количество вопросов. Почему он сидит, например, и рисует то, что даже не видит? Ведь у детей нет еще привычки к привычке, как у взрослых, которые многое делают на автомате. Родителям важно обращать внимание на то, что ребенку интересно, и развивать эти навыки. Ничему невозможно научить, если нет интереса, как невозможно научить любить.
Любому родителю не безразличны его дети. Не обязательно вмешиваться в игру, но важно не оставаться безучастным. Интересно малышу лоскутки рассматривать — принести, разложить по всей квартире мешки и тряпочки. Потом попробовать из этих лоскутков что-то сложить, не обязательно картину, можно железную дорогу сделать, например. Есть масса вещей, которые сами дети родителям преподносят и говорят: «Мне вот это нравится». Тем, кто постоянно играет в калейдоскопы, можно предлагать заниматься вместе комбинаторной работой. Все раскладывать, складывать, составлять, разрывать, резать на кусочки, можно строить объемные вещи из этого.
Сейчас вы перешли от детей к работе со взрослыми, почему?
Дело в том, что я всегда очень сердилась на взрослых. Они не видят простые вещи. Но это совсем не помогало их детям, потому что те каждый раз после занятий возвращались обратно в ту же самую семью домой. И я поняла, что нужно работать со взрослой аудиторией, чтобы добиться большего эффекта с детьми.
Мне вдруг стало очень жалко взрослых. Я подумала, что могу попробовать превратить их в детей, играть с ними, как с маленькими, позволить им делать то, что они никогда не делали в детстве. Оказалось, что эта трансформация — дело 15 минут. Если ты это правильно делаешь, то они очень легко перевоплощаются. Они получают от этого колоссальное удовольствие, уходят просветленными, довольными и больше всего боятся, что это больше не повторится. У нас есть онлайн семинар, который помогает давать ощущение, что это длительный, непрекращающийся, радостный, открывающий многие смыслы процесс.
Когда какая-то идея в голове, масса обстоятельств способствует тому, чтобы она реализовалась. Так, появились друзья, которые попросили провести семинар по искусствотерапи, кто-то позвал, кто-то предложил свой сайт для он-лайн формата. Потом мне стала ассистировать моя дочь Маня, которая теперь сама ведет семинары в миланском колледже, куда меня позвали преподавать в 2009 году.
Сейчас мы с Маней сделали огромный проект в Рижском музее еврейского гетто «Три тысячи судеб». Он про 3000 случайных людей, объединенных только национальностью, которых отправили из Терезина в Ригу на уничтожение. Мы рассказываем людям о том, кем эти люди были до лагеря и до смерти. Пытаемся понять, почему именно их выбрали из всех евреев. Я перевернула все полицейские архивы Чехии и нашла все их досье. Об этом я написала одноименную книгу.
Для меня каждая выставка — это театр, произведение искусства. С 1989 года я сделала около 30 выставок в разных странах мира совместно с моим другом, дизайнером Георгом Шромом, у которого хранятся чудом сохраненные работы Фридл. Он воплощает все мои задумки и идеи.
Мой новый горизонт — это документальное кино. Сейчас у меня куча идей для разных фильмов. По Марине Дурновой, например, планирую снять картину.
Ваши дети — Маня и Федя — стали героями одной из книг из трилогии «Как вылепить отфыркивание». Как сложилась судьба у них? Чем они занимаются?
Федя уже 11 лет играет у Славы Полунина в SnowShow в его театре в Тель Авиве. Маня — художница, живет в Италии сейчас. Он также делает интересные интерактивные проекты для детей. Преподает в колледже искусство. Мы живем в разных городах, но мы в тесной дружеской связи, а еще мы вместе работаем.
Что нужно делать родителям, чтобы сохранились такие отношения с детьми во взрослом возрасте? Как их не потерять?
Всегда есть риск, что ты их потеряешь, особенно в переходном возрасте, потому что они могут вести себя неадекватно. Они хотят свободы. Все, что было до этого ими любимо, теперь критикуемо. Они хотят быть самими собой. Поэтому в такие периоды, даже если дети совершают поступки, которые ты сам бы никогда не совершил, нужно быть очень аккуратным и избирательным в словах и в своем вмешательстве в их жизнь. У нас эти периоды тоже были, и они были не легкими, тем более, что мы сменили страну, язык, культуру.
Сколько им было лет, когда вы уехали из России в Израиль?
Мане было 9, а Феде — 15. Им, да и нам самим, было непонятно, зачем это нужно. Я никогда вообще не скрываю от детей, что я в чем-то не уверена. Я очень искренна с ними. Я признаю и делюсь с ними своим отрицательным опытом, когда делаю вещи, которые делать не следовало. У них никогда не было ощущения, что я и мой муж Сережа — люди, которые знают правду в первой инстанции. Мы такие же слабые, такие же нерешительные порой, такие же рассеянные, растерянные.
Вы пишете, что главная заслуга Януша Корчака была не в том, что он пошел за детьми на смерть, а в том, что он их не обманывал. Но многие родители не хотят детей травмировать, например, ссорами друг с другом. Как им быть?
Дети очень чутки к фальши. Я очень хорошо помню, что когда мои родители были в плохих отношениях, я мечтала только об одном — чтобы они развелись. Было чрезвычайно тяжело находиться в диком напряжении и среди их натянутых улыбок. После их развода я, в конце концов, смогла принять это и наладить нормальные отношения и с мамой, и с папой, и с их супругами. Этой боли уже не было. Подобное напряжение в семье — самое тяжелое испытание для ребенка, когда он не понимает, откуда ветер дует, но понимает, что все очень плохо. И даже если ссориться за спиной у детей, когда они спят, они все равно все чувствуют и впитывают, как при включенном во время сна шумном телевизоре.
Пишут ли вам выросшие уже дети, герои Ваших книг «Как вылепить отфыркивание»?
Да, дети мне пишут. Я бы никогда не подумала, что я могла настолько повлиять на тех, кого учила в малом возрасте, что они спустя столько лет меня вспомнили. Когда у моих учеников стали расти свои дети, они стали искать меня. Катя, девочка, которая слепила кузнечика, нашла меня и написала, что эти занятия ей очень помогли в сложный для нее момент в детстве. Сказала, что я ей попалась вовремя и определила ее жизнь: она тоже стала работать с детьми. Еще много разных детей меня находили.
В прошлом году в «Мемориале» проходил круглый стол по моей книге «Фридл», в конце которого одна женщина поднялась и рассказала, как когда-то она пришла со своим сыном ко мне на занятия, и он ничего не хотел лепить, только смотрел. В конце занятия я обратила внимание детей на него и на его колбаски, которые он слепил. И все дети стали восклицать: «Вот это да!». Он шел счастливый и после этого стал лепить. Еще одна выросшая уже девочка пришла на мой семинар как-то и сказала, что не забудет, как я на ее неудачные попытки слепить слона сказала: «Это ведь мыслящий слон, у него — одна голова с мыслями».
Мне не только мои бывшие ученики пишут: много людей с разными проблемами обращаются. Я пытаюсь им помочь — искусством.
Писатель и психолог Елена Макарова
Ёжикёжик — афиша для родителей
