Срок воинской службы подходил к концу. Старослужащие воины, укрывшись в тенёчке солдатской беседки от палящих лучей полуденного солнца Туркмении, вели, покуривая, неспешный разговор на самую что ни на есть приятную тему – о планах устройства собственной судьбы после демобилизации.
И только два солдата не принимали деятельного участия в этой оживлённой беседе. То, что ожидало автора этих строк за высокой каменной оградой военного городка, как казалось тогда, было понятным и предсказуемым: на руках диплом об окончании института, женитьба на однокурснице за два месяца до окончания учёбы… скорей бы домой, строить будущее, которое не может не быть светлым. Оставалось вяло внимать взволнованным речам сослуживцев, то и дело переходящим в жаркие споры, уносясь светлыми думами по ту сторону Каспия, где друзья и родные, любимые книги и пластинки, и любимый город с тенистыми балконами, увитыми виноградником, тёплый и ласковый…
Второй молчаливый солдат Бяшим — Бяша, как его шутя называли в нашей роте – флегматичный долговязый туркмен из Небит-Дага, отмалчивался, как оказалось, совсем по иной причине. И когда его демонстративное неучастие в обсуждении товарищами ближайших жизненных планов показалось ребятам вызывающим, к нему обратился рослый сержант Володя из Рязани: «Ты чего молчишь-то, Бяш?! Ты что, вообще жениться не собираешься, монах что ли? Я вот два года без баб в этой пустыни… на козе готов жениться, ей богу…» Переждав добродушного хохот и не теряя привычного самообладания, туркмен ответил: «Почему монах? Женюсь, конечно, обязательно женюсь, но… не сразу». «Это как?! — изумлённо вытаращил на него глаза мой земляк Саня Внучков, — по частям, что ли?» Новый взрыв хохота потряс округу, да так, что к беседке приблизился было проходивший неподалёку дежурный капитан Юзикис, но разглядев в курилке «дедушек», махнул рукой и направился по своим делам дальше.
Терпеливо дождавшись, пока товарищи по службе, отсмеявшись, наконец, и откашлявшись будут готовы слушать его, Бяша невозмутимо продолжил: «Года два или три надо будет подождать, а потом свадьба». «А чего ждать-то?! – переминая в пальцах очередную сигарету, спросил старший сержант Зубков из Донецка, — Я тя не понимаю, Бяш, честное слово… Ты ж вроде нормальный парень…» «Понимаешь, друг, мне надо сначала на калым заработать, не отдадут мне девушку без калыма. Вот какое дело». «Чего?! Какого такого калыма? Не темни ты, Бяш, говори толком» – наперебой закидали его вопросами сослуживцы. «Объясняю, товарищи солдаты, — начал улыбнувшийся наконец-то Бяшим, в известной всем манере нашего замполита майора Чурикова, — у нас закон такой – надо за невесту заплатить выкуп, калым называется. Есть калым – будет невеста, не будет калыма – ну, сами понимаете…»
«Не понимаю, земеля. Это что же получается: утром деньги – вечером стул, а вечером деньги – ночью стул…» — начал было калмык Утнасунов, но Бяшим не дал ему продолжить. «Слушай, какой стул? При чём тут стул? Ты что, тупой?! Я тебе про живую невесту говорю, а ты про какой-то стул. Стул я хоть сейчас могу в военторге купить, — начал было сердиться Бяшим, не знакомый с литературным творчеством Ильфа и Петрова, — за невесту положено платить выкуп, большие деньги…» «Зачем? Она что, так не пойдёт? А любовь?..» — начал было интеллигентный москвич Артамонов. «Слушай, при чём тут любовь?! Я должен заплатить за неё – они её родили, растили, кормили, одевали, образование дали, понимаешь?» «Не понимаю, — честно признался Артамонов, — они продают её, что ли?» «Не, я так не играю, — осклабился замкомвзвода младший сержант Пирожок из Украины, — если я своей Алке напишу, что её покупать буду, она ж со смеху помрёт… И где я гроши-то возьму?!.. Да и зачем…» Про его невесту Аллу с не менее смешной фамилией Бублик, которая ожидала Борю в далёком Кишинёве, посылая каждый Божий день разрисованные собственноручно цветочками почтовые конверты, знала вся наша рота. Ребята нет-нет, да и подначивали будущего мужа при регистрации брака прибавить к собственной фамилии фамилию будущей жены, очень потешно получалось. Бывало поутру, после развода, ползёшь в гору, на КП, несёшь письма ребятам, а там обязательно: Бублик – Пирожку; тащишь на обратном пути в часть почту, в ней непременно: Пирожок – Бублику. Это у нас называлось хлебо-булочной перепиской…
…«Слушай, почему продают? Обидеть хочешь? Ты не понимаешь, я должен доказать её отцу, что я мужчина настоящий…» «А ты что – не настоящий?…» — попытался было уязвить Бяшима Володя, присовокупив к своим словам ещё и обидный жест, и полагая вызвать этим очередную волну смеха и издёвок, но не договорил, наткнувшись на презрительный взгляд: «Это у собаки тоже есть. А я говорю – мужчина!». После чего отвернулся, достал из кармана гимнастёрки крошечный пакетик наса и ловким движением отправил щепоть зеленоватого порошка за щёку.
И тогда разговор в беседке принял несколько иное направление. Ребята, чувствуя некоторую неловкость перед товарищем, наперебой стали уверять Бяшима в том, что они считают его самым что ни на есть настоящим мужиком, за которого любая девчонка пойдёт с радостью, а тут такая мука – после двух лет вынужденного воздержания ещё неизвестно сколько пахать, чтобы заплатить этот дурацкий калым, будь он неладен. В стране давным-давно советская власть, говорили они ему, ты ж комсомолец, современный человек, и к тебе это не должно иметь отношения. Понимаешь? «Понимаю, всё понимаю, — ответил Бяшим, смачно сплюнув влажный тёмный комок, — но есть один такой момент – у нас нет разводов. Женился – на всю жизнь». «Ну, это да-а-а, — подытожил внезапно посерьёзневший Володя, — удовольствие-то, как говорится, недешёвое. Такие бабки отвалить… дураков нету».
В это трудно поверить, но через три года той давней беседе исполнится целых сорок лет… Но всё так ясно в памяти – и мучительно знойный туркменский полдень, и грязный худой верблюд, уныло жующий колючку неподалёку от КПП, и наше редкое нищее блаженство тихой солдатской радости, не нарушаемое окриками командиров, когда можно скинуть сапоги, обмотав их портянками для просушки, и, вытянув утомлённые ноги, мечтать, мечтать, мечтать… Кому-то может показаться странным, но именно тот диалог много позже помог автору этих строк, проживающему отныне новую, иную жизнь, утоляемую крошечными живительными глоточками веры, когда-то ответить на мучительный вопрос: почему первые люди так легко отказались от Рая. Ведь, казалось бы, достаточно было произнести одно-единственное слово: «Прости». И не случилось бы этой величайшей катастрофы на самой заре человечества, печальные плоды которой мы пожинаем по сей день, и не видно пока ни конца, ни края страданиям человеческим. Ибо в мир с людской нераскаянностью вошли болезни и смерть, голод и похоть, страх и подлость, разрушение и предательство…
Чего греха таить, как часто представляем мы кущи райские неким подобие правительственного санатория самого высокого класса, где «включено всё» и даже чуть более. Смертные, берёмся судить своими плоскими земными мерками о бессмертии; конечные, обречённые на уход и тленность плоти – о бесконечности… «Я человек – и жалко мне людей» — отчего-то пришли на память давние поэтические строчки моего студента-курда. И потому так поразило встреченное у святых отцов сокровенное знание о том, что Рай был некоей пуповиной, соединяющей землю с Небом, питающим его своей красотой. Первых же людей питала сама красота Рая…
Так отчего же не было произнесено то спасительное слово? А ведь Адам и жена его, только помыслить, обладали совершенно непостижимой для нас радостью прямого богообщения! Как можно было так легко отказаться от Неба? В чём трагические истоки столь скорбного небрежения?..
Наверное, ещё и в том, что этой несказанной радостью Отец одарил чад Своих от неисчерпаемой Любви, чуждой всяческих расчётов, попросту не ведающей их. Это мы привычно говорим своим детям: «Если будешь хорошо себя вести, то получишь к концу недели… к празднику… на каникулах… ко дню рождения…» И вроде бы всё правильно. Извечная наша педагогика – куда ж без неё: всё надо заслужить. Ибо незаслуженное отчего-то не ценится нами.
Что имеем – не храним, потерявши – плачем…
«Плакался Адамо пред Раем сидя,
Раю, мой Раю, прекрасный мой Раю…»
Ирзабеков Фазиль Давуд оглы,
в святом Крещении Василий
