Живёт в столице России удивительная очередь. Опытный глаз не спутает её ни с какой иной, да таковых у нас попросту и нет.
Кого здесь только не встретишь: «церковные» женщины с книжечками-акафистами в руках, тихо бубнящие текст, мирно соседствуют с наряженными в облегающие джинсы модницами, степенные священники, прибывшие утренним поездом из дальних своих приходов — с робкими пареньками, возможно, впервые в своей жизни переступившими церковную ограду. И, о ужас, лихо размалёванные модницы в немыслимых мини, с бесстыдными тату самой замысловатой географии — с усталыми бабушками на старых больных ногах.
Если ж вглядеться ещё пристальнее, то нельзя не обратить внимания и на то, что здесь непривычно много «не русских», чего не встретишь в иных подобных местах; они сосредоточены так же, как и все остальные, в предвкушении заветного свидания с той, к которой сегодня всё же прилетели, приехали, пришли, дошли, приковыляли…
Поразительно, но здесь никто никого не «строит», не делает замечаний, не гонит прочь, — как бы нетрадиционно не выглядел сегодняшний паломник. Словно все они накануне, перед самым приходом в Покровскую обитель, внимательно ознакомились с житием святой равноапостольной Марии Египетской, а потому твёрдо убеждены в том, что если Господь не захочет, чтобы кто-то недостойный вошёл в Его Дом, то и не допустит. Подскочит температура, вывихнется нога, опоздает на самолёт, кончатся билеты на поезд, да мало ли…
Здесь, в этих монастырских стенах, не властны ни время года, ни капризы московской погоды, ни время суток. Одна лишь нескончаемая очередь, участников которой роднит ещё и то — если приглядеться — что почти у многих в руках букеты живых цветов. А ещё — то непередаваемое выражение лица, то скрытое волнение, та внутренняя сосредоточенность в предвкушении заветной встречи, к которой они так долго шли в своей жизни, и от которой их отделяет теперь совсем немного времени…
Это потом они будут рассказывать об этих долгих часах ожидания как о времени, наполненном какими-то им одним видимыми тайными знаками и удивительной радостью, родным и близким, соседям по купе, в междугородных автобусах и дальних электричках, прихожанам своих храмов, соседям по дому и сослуживцам, приятельницам на лавочках, да мало ли… а ещё будут откровенно по-детски удивляться встреченным ими москвичам, которые так и не удосужились, проживая здесь свою единственную неповторимую жизнь (вот диво так диво!) ступить за ограду этого монастыря, осененного Покровом Самой Богородицы, что по столичным-то меркам — в нескольких шагах от Таганки. Как же так, как же… долго ещё будут недоумевать, сокрушённо покачивая головами.
Возможно, и они — чего скрывать — не раз задавал этот вопрос себе самому: а надо ли обязательно приезжать к святым мощам? Из Урала и Восточной Сибири, дальнего Подмосковья, Австралии и Америки… можно ведь молиться и перед иконкой. Так хочется предельно честного ответа, а потому попробую всё же о себе. Тогда, девять лет назад, еле дождавшись утра после бессонной ночи, проведенной за чтением книги о Матронушке, подаренной мне нашей сотрудницей, утра, наполненного радостной решимостью ехать к ней тотчас же, как только рассветёт… И поехал, и испытал это… Господи, ведь как боялся потом, что это уже не повторится, что такое даётся лишь в первый раз и стало, возможно (что греха таить) результатом истончённости нервной системы по причине затянувшихся неурядиц на службе, да вдобавок ещё и бессонной ночи накануне. А потому во все последующие годы, после очередного посещения… вот написал слово «посещения» и оно кольнуло меня своей такой неуместностью, таким отсутствием тепла и жизни по отношению к ней, такой живой и тёплой. К каждому, припавшему к ней, взывающему о предстательстве. Да нет, конечно же, не посещения. Встречи, встречи! Так вот, после каждой встречи это — какая радость! — не проходит. Вот и в последний раз, всего несколько дней назад, милостью Божией, случилось. Попытаюсь пояснить, если, конечно, получится. Помню впервые, только подошёл к этим монастырским вратам, только перекрестился… и тут такой спазм в горле и …чувство стыда, и больно и сладко сжалось сердце, совсем как в далеком детстве… пахнуло вдруг таким чистым материнством, такой любовью, впору было задохнуться от слёз. Хороших, покаянных слёз. Да-да, это неизменно чувство жгучего стыда случается здесь всякий раз. И такое, почти осязаемое физически, её присутствие — той, что так любит тебя. И ты свято веришь, что будешь утешен ею и на сей раз. И эти слёзы теперь оттого, что как же ты смел подумать о том, что она, да не утешит, оставит своей любовью. Сомнения же твои оттого, что сам-то ты любить по-настоящему так и не научился, а потому всякий раз испытываешь смятение при виде этого живого, не иссякающего человеческого потока: найдётся ли тебе, никчемному, место в её бесконечных заботах? …а место-то нашлось. Как и во все прошлые разы, оно твоё, его никто не занял, да она и не позволит этого …ах ты, маловерный. Господи, как все мы нуждаемся в этой любви! Твоей великой Любви, явленной нам через дивных угодников Твоих.
И всякий раз — на твой скромный букетик — охапка цветов и улыбки служительниц: «Это вам от матушки!»… Мне? Опять? Господи, за что!? Это снова кричит моя душа, кричит мне, так и не осознавшему, что когда «за что» — это как раз и не любовь. И снова слёзы. И такой праздник, такой Иерусалим!
Вот и тянется к ней, родимой, уже не первое десятилетие нескончаемый поток «разных» людей, и для каждого находит матушка утешение. Когда-то даже позволил себе шутку: «Ты её, родимую, только попроси. А там уже смотри на секундную стрелку часов. Такая скоропослушница!» Просто так уже случилось со мной. Ну, может, и не на секундную, на минутную. То, что тебе не полезно, не случится, не жди. И это тоже урок. Тоже благодеяние. Когда осознаешь, наконец, что запертая, как тебе ныне кажется, дверь, в которую ты так долго и упрямо бился головой, — лишь дорожный знак, который ты не удосужился до сей поры разглядеть, а вовсе не повод для отчаяния. Как много здесь не христиан. Пока не христиан. Потому как сбывающиеся просьбы их, а иначе не ходили бы, не простаивали здесь долгими часами. К пустому колодцу, как известно, за водой не ходят. Это ли не зримое свидетельство для них о величии Бога Живаго, пред Которым денно и нощно предстательствует неусыпная наша молитвенница. А потому велик Иисус Христос, Господь наш, к которому приводит она так много людей, оказавшихся здесь поначалу, как и многие из нас, по извечным житейским невзгодам, возможно, и не помышляющих ещё вчера о вере.
Вот пишу, а цветы от неё молча взирают на меня из хрустальной вазы, а над головой иконка матушки и фото. И мне так важно ни в чем не погрешить сейчас перед ней, не написать ни единого суетного словца, не допустить ни единой фальши. Потому как ей ведомо — я верю в это свято — всё, чем я живу, и даже то, о чём пишу сейчас, когда уже полночь за полночь. Ведь она любит меня. У неё, родимой, по-прежнему хватает времени и любви на всех — на всех. И ещё на меня, грешного.
Ведь она одна у нас такая, Матронушка, блаженная московская старица…
Ирзабеков Фазиль Давуд оглы,
в Святом Крещении Василий
