Всякий раз, когда девочка пробегала по двору, скучающие на лавочках старушки провожали её горестными вздохами и, грустно перешёптываясь, сочувственно кивали головами.
Оно и понятно: мама у бедняжки вот уж полгода как в больнице, отец целыми днями пропадает на воинской своей службе, ребёнок же, получается, предоставлен самому себе. Офицер, ещё совсем недавно такой весёлый и общительный, стал угрюмым и неразговорчивым, ничего от него, понятно, не добьёшься.
Ну, а девочка… а что девочка, ребёнок — она и есть ребёнок. Прибежит со школы, наскоро перекусит кое-как приготовленными с вечера магазинными котлетами, нетерпеливо запивая их спитым чаем, или разогреет кастрюльку с разбухшими ещё с вечера склизкими магазинными пельменями — и айда во двор, играть со сверстниками. Иной раз спросишь у неё: как мама-то твоя? А она трогательно так пожимает плечиками: не знаю, пока в больнице. И до того становится жаль девчонку, этого её жеста, хоть плачь. Глядишь, иная сердобольная бабушка и вытирает украдкой слёзы, глядя вослед бедняжке. Да, что ни говори, сиротой становишься не лишившись отца, а оставшись без матери. Сколько бы тебе ни было лет…
Казалось, невдомёк были девочке все эти старушечьи пересуды. Кто его знает, а только по вечерам, ложась в постель, вспоминала она мамины тёплые ласковые руки и начинала жалеть себя, тихо всхлипывала, уткнувшись в подушку, чтобы не услышал отец, да так и засыпала… Наступившее утро нагружало её ворохом привычных дел и забот, надо было спешить в школу, успев наскоро поесть и подшить к школьной форме свежий белый воротничок. Это можно, да и нужно было бы сделать с вечера, да только никто ведь не напоминал. Всякий раз, навещая маму в больнице, она обещала ей быть прилежной. Когда же в последнее посещение, прощаясь, та прижала дочь к себе, целуя обескровленными губами, спешно утирая катящиеся по бледным щекам слёзы, и стала вдруг просить у неё, Светланки, прощения, а следом разрыдалась, чего не случалось ни разу за всё время её нездоровья… Но об этом лучше не вспоминать, потому как очень больно.
Только раз, на позапрошлой неделе, услышала она от незнакомой женщины, оказавшейся тем вечером в их дворе, слова, которые так и не поняла. Странно, училась она в школе хорошо, да и женщина та говорила по-русски, а вот смысл сказанного ею остался для девочки тёмен. Но слова эти отчего-то запомнились, волновали её. «Жаль, — сказала незнакомка, обращаясь к другой пожилой женщине, — жаль, что нет у них в доме иконы, а то девчушка помолилась бы о матери. Не держат они нынче икон в доме, не принято это теперь. Глядишь, Господь по чистым молитвам безгрешного чада и помог бы тяжко болящей…» И назвала имя её матери…
Признаться, девочка не производила впечатление заморыша, страдающего от недоедания, — вон как носится с гиканьем по двору, нередко обгоняя в салочки даже мальчишек постарше себя. И по деревьям лазает не хуже других, и в прятки играет так искусно, что водящему ничего не остаётся, как кричать во всё горло: «Сдаюсь! Сдаюсь! Выходи!» Во всём она, считай, первая среди своих сверстников, ни в чём не уступает. И только одно неизменно огорчало Светланку — игра в классики. И не потому вовсе, что не любила её, что вы, именно любила, и любила самозабвенно. Почитай, половину воскресного дня могла пропрыгать на одной ноге, лихо взмахивая красивыми крепкими косами. Но стать первой в этой любимой тогдашней детворой задорной дворовой игре всё ж не получалось — верхнюю ступень незримого пьедестала, казалось, навсегда захватила Иринка, живущая в соседнем доме. И прыгала-то Светланка ничуть не хуже соперницы. Но вот бита, бита у той была что надо. Ни у кого, считай, не было такой биты во всей округе. Это девочка знала точно, потому как нет-нет, да и нарушала строгий запрет отца не выходить за пределы их собственного двора. Ну да, ну да…
Из чего только Светланка не мастерила собственную биту — и из круглых жестяных коробочек из-под леденцов «Монпансье» и зубного порошка. Пыталась даже приспособить коробочку из-под гуталина, наполнив её влажным песком из детской песочницы. Даже применяла маленькую хитрость, слегка, на самую малость, сгибая биту, дабы хоть как-то уменьшить скольжение. И чтобы та намертво останавливалась после броска в аккуратно очерченных мелом границах нужного квадрата. Куда там! Всем её битам было далеко до Ирининой. Та, словно подразнивая её, пролетала, посверкивая чёрными лаковыми плоскостями, и с приятным победным шлёпаньем опускалась точно по адресу. Все попытки разузнать происхождение расчудесного спортивного предмета не имели никакого успеха, потому как всякий раз его счастливая обладательница небрежно бросала одну и ту же короткую фразу: «Нашла!» Только один-единственный разочек разрешила Иринка, ревниво относящаяся к собственному спортивному инвентарю, подержать свою биту в руках и сделать бросок. И Светланка не промахнулась!
Ой, лучше бы этого и не было! Теперь, как ей казалось, она точно знала не только секрет Ирининых побед, но и окрепло, утвердилось в ней окончательно желание овладеть этой вещью. Во что бы то ни стало! Что это было? Первым женским капризом, первым проявлением тайны её пола, которого она, признаться, в ту пору и не ощущала вовсе, видя в знакомых мальчишках чаще всего соперников, которых нередко и побеждала? Бог весть. А только желание это, поверьте, было нешуточным. Далась ей эта бита, скажете вы и будете правы. И автор этих строк того же мнения. Да только видите, как всё обернулось. Чужая душа — она и есть чужая. Если даже это душа ребёнка.
У Иринки, когда заходила не то чтобы речь, а даже слышался лёгкий намёк на вероятность какого-либо обмена вожделенной биты, при всей её упёртости была, тем не менее, своя ахиллесова пята.
И этой уязвимой пятой были тряпки, то бишь красивая одежда, которая, сказать по справедливости, в ту давнюю пору была вещью весьма и весьма редкой, а потому и ценилась необычайно.
И тогда Светланка сделала свой окончательный выбор, рассудив, что до выхода мамы из больницы всё как-нибудь образуется. В окончательное же выздоровление матери верила она с какой-то внутренней убеждённостью, с какой-то упрямой уверенностью наперекор скорбным взглядам старушек и угасающему буквально на глазах отцу… Девочка бережно достала с полочки шифоньера белоснежные атласные ленты, всё ещё хранящие нежный аромат земляничного мыла, положенного туда мамой. Она не надевала их ни разу, храня на самый-самый что ни на есть торжественный случай, и глубоко и медленно дыша, чтобы не разрыдаться, бережно обернула в вырванный из середины ученической тетрадки сдвоенный лист в клеточку.
Итак, обмен состоялся. Правда, вредная Иринка и тут не удержалась, чтобы не подпортить сопернице радость, потому как условилась передать биту только вечером, уже после окончания игры. Что, впрочем, не помешало ей забрать свёрток с лентами тотчас же. Характер, друзья мои, он с возрастом нашим лишь крепчает, наливаясь крепостью как вино, но складывается в далёком детстве, из которого все мы и родом, как написал в хорошей книге мудрый писатель. Так или иначе, но вечером того же дня не на шутку возбуждённая Светланка, затворившись в своей крохотной комнатке, самым внимательным образом рассматривала вожделенный плотный чёрный блин с поцарапанными поверхностями, оказавшийся, наконец, в её потных от волнения ладонях. И только тут она обратила внимание на то, что обе тонкие «щёки» биты оказались приклеены к круглой доске. Следом случилось самое невероятное, потому как Светланке отчего-то страсть как захотелось их отодрать, и тем самым — о Боже! — рискуя испортить вещь, о которой так долго и страстно мечтала, и за которую была заплачена столь великая цена.
Девочка сбегала на кухню и принесла оттуда тонкий «десертный», как называла его мама, нож. Следом, расстелив на обеденном столе газетку и положив на неё биту торцом, Светланка вставила нож в еле заметный шов и, высунув от старания язык, стала осторожно бить по нему прихваченным на кухне же молоточком. Совсем как это делал папа, открывая полученные из деревни, от бабушки, тяжёлые фанерные посылочные ящики с сургучными печатями, так напоминавшими шоколадную медаль… Вот нож рассёк биту, и тонкая чёрная пластинка с лёгким скрежетом отделилась от круглой деревяшки. Бита отскочила, упала со стола на пол и укатилась под книжный шкаф. Когда в следующее мгновение Светланка, стоя на коленках, нетерпеливыми движениями нашарила его, подгребла к себе и вытащила на свет, то удивлению девочки не было предела… на её дрожащей ладони лежала картинка. И не просто картинка, а — пусть небольшая — но самая настоящая картина, портрет седого старика с очень красивым добрым лицом, таким красивым и добрым, что она невольно залюбовалась им. Он был облачён в какие-то сказочные одеяния, по всему полю которых красовались большие светлые кресты. В левой руке старец держал, и тоже необычно, снизу и строго вертикально, какую-то толстую книгу, на обложке которой также красовался большой крест. Пальцы его правой руки, согнутой в локте, были сложены очень изящно — указательный и средний пальцы были воздеты вверх, а три других сомкнуты на середине ладони. Ни этих одежд, ни этого жеста, ни самой книги, что держал таинственный старик, девочке никогда раньше видеть не приходилось. Самым же поразительным на этой картинке был его взгляд… сколько в нём было доброты, казалось, он светился добротой и любовью, смотрел своим кротким лучезарным взором в самую душу ребёнка, утешая, вселяя надежду…
«Бох», — выдохнула девочка, удивляясь собственной догадке и произнеся последнюю букву не так, как этого требовали в школе на уроках родной речи, а как говорили бабушки в их дворе. Причём, очень тихо. Словно боялась, что её могут услышать, хотя никого, кроме неё и этого красивого доброго старца на портрете, в комнате не было. То, что она проделала в следующий момент, было ещё более удивительным. Потому как Светланка прижала круглую деревяшку, бывшую ещё пару часов назад битой для игры в классики, к губам и нежно расцеловала. И расплакалась. Да что там расплакалась, она попросту разрыдалась. Словно прорвались в ней все те боли и страхи за маму, за себя и за отца, что так долго копились, не имея выхода, в её детской душе. Хорошо, что в эту минуту не было никого рядом, и она могла наплакаться вволю. Рыдания этой хрупкой девочки, эти неведомые ей раньше слова, которые она теперь произносила отчего-то просто, складывались в её устах в какие-то правильные предложения, перемежаясь с совсем недетскими причитаниями, словно давным-давно жили в её душе и только терпеливо ждали своего часа, чтобы вырваться из стеснённой страданиями груди. Порой так голосят взрослые женщины в возвышенные скорбные минуты своей жизни. Но чтобы девочка…
Так в жизни маленькой Светланки появилась её первая икона, которую она бережно сохранила до седых прядей. Позже, поделившись своей тайной с бабушкой, она узнает, что изображён на ней не Бог, а святой архиепископ Мир Ликийских, которого на Руси вот уже которое столетие называют просто Николой, а то и по-домашнему ласково Николушкой, всякий раз прибавляя к его имени слово «чудотворец». Тогда же для маленькой девочки это был Бог, у Которого она всякую свободную минуту просила излечения своей тяжко болящей матери, на что врачи, искренне жалея молодую, измождённую серьёзным заболеванием женщину, уже и не рассчитывали. О чём и уведомили её мужа. Девочка не знала тогда заученных слов молитв, им её, советскую школьницу, понятно, никто и не учил. Однако то, что всякий раз вырывалось из её сердца, и было самой что ни на есть горячей мольбой к Богу, с которой она взывала к этому красивому доброму седому старику, с любовью нарисованному на круглой деревяшке, совсем ещё недавно служившей битой для игры в классики.
А только чудотворец — он и есть чудотворец. И, казалось бы, неизлечимо больная ещё вчера молодая женщина пусть неспешно, но уверенно пошла на выздоровление, оставив в радостном недоумении лечащих её врачей. Когда же минуло два месяца с того памятного дня, когда Светланка мужественно рассталась с красивыми атласными бантами, припасёнными для праздника, он в их доме и случился. Мама выздоровела окончательно, и её выписали из больницы.
Эту удивительную историю мне довелось услышать от её героини в Нягани, небольшом городке Югры Ханты-Мансийского автономного округа. Мы неторопливо шли, беседуя, от Дворца культуры, где только что завершилась моя лекция, в сторону гостиницы. Спутница предложила пройти напрямик, для чего прошлись немного по тайге, благо она здесь не такая густая. И пусть повсюду лежало ещё много снега, сердце безошибочно угадывало скорое наступление весны, а с нею и драгоценного тепла.
Ирзабеков Фазиль Давуд оглы,
в Святом Крещении Василий
