Так сейчас, наверное, уже нигде не живут, даже в этом южном приморском городе. Но ещё каких-то два десятка лет назад это было возможно.
Когда не стало Володи, один из друзей покойного подвёз из ближнего сельского района к похоронам ягнёнка. Но, понятное дело, ни у кого не поднялась рука этого детёныша зарезать, да и мяса в нём было как в двух больших курицах. Что делать? Даритель упёрся — покупал, говорит, как жертвенное животное для поминок. Ему бы сообразить, что не в соседнее село везёт, а в полуторамиллионный город; так нет, заладил — грех на вас.
Выручил дядя Вася, вернее, сообразила вдова. Резать этого ребятёнка, говорит, конечно же, не будем. Надо дать барашку подрасти, а к годовщине будет то, что нужно. И друга уважим, да и с мясом проблем не будет. Поживёт пока в детском садике, в живом уголке. Это и с домом рядом, да и я как-никак главный бухгалтер, с заведующей договорюсь, а дядя Вася свой человек, его тоже не обидим.
И это правда. С того времени, как дядю Васю с женой оформили сторожами в детский сад (благо, живут напротив), женский коллектив не нарадуется. Он и плотник, и садовник, и замок врежет, и забор выкрасит. И не только на работе, так сказать, по долгу службы. Воспитательницы и нянечки живут в окрестных домах, садик-то ведомственный, каспийского морского пароходства. В каждой квартире недоделок хватает, у мужчин же, как известно, руки иной раз не пойми, подо что заточены. Да и моряков порой по месяцу, а то и по два дома не бывают. Что касается живности, уговор с самого начала такой: разводи себе кроликов на здоровье, отбросов на кухне выше крыши, девать некуда, город же. А тут всё в дело. Требование одно — чистота, но про это дяде Васе и говорить не надо, аккуратист каких мало. Зато к каждому празднику, к коллективному сабантую завсегда свежая крольчатина. Кому плохо?! Да и детям забава, какой никакой, а живой уголок.
Если жив ещё дядя Вася, сам-то я давно не был на родине, дай ему Бог здоровья, трудяге, сподобился на скупых бакинских сотках разбить сад, даром что молдаванин. Так там не то, что барашка — отару спрячешь, ни одна комиссия не обнаружит. Рассказывали даже, что умудрился он как-то выпестовать кабанчика, дрогнуло-таки крестьянское сердечко. Ни тебе визга, ни запаха. Только и ахнули, когда приволок под Рождество на кухню тёплый ещё аппетитный окорок. Уговор, говорит, и сияет широкой довольной улыбкой. Такой вот человек.
Алия-ханум, шеф-повар, та чуть на горячую плиту не села от изумления. Ну, говорит, дядя Вася! А сама чуть не в плач. И ведь её понять надо, ей же всех обидней. За нарядным столом хрумкают свежатинку, да коньячком запивают, а она котлету детсадовскую жуёт. А всё потому, что и у неё с первого дня с заведующей свой уговор — ежели готовить мясо, запрещенное её религией, у «станка» Маша Карпушина. На коньячок, впрочем, это не распространялось.
Так и жили. Конечно, будь дядя Вася помоложе, да в другом каком городе посевернее, историй с этими женщинами наверняка набрался б целый воз. Хотя вписать его строгим готическим шрифтом в список полных отставников по этой самой части тоже как-то рука не поднималась — как глянет иной раз вослед Любочке Бочковой, завхозу. Хотя на неё кто ни глянь…
Ходит дядя Вася по своему рукотворному райку вперевалку, как больной медведь, руки, хоть и золотые, а на вид корявые, все в каких-то сучках, пальцы скрюченные, на Севере, говорит, отморозил. И что интересно, уже столько лет здесь, мог бы и на местном шпрехать, как многие. Так нет. Помню, когда ещё преподавал в те же годы в местном университете иностранным студентам, один наш анголец, Сантуш, на третьем курсе так сносно лопотал по-азербайджански, что его даже пригласили как-то выступить по местному телевидению. То-то было восторга у моих земляков. Этот же и на русском бормотал с таким заметным акцентом, иной раз и не сразу сообразишь, о чём это он. Словно вчера сошёл с поезда на эту благословенную землю. Жена дяди Васи, тихая неприметная женщина, его односельчанка, не говорила на языке Пушкина вовсе. У самого же плюс ко всему тугоухость, на войне, говорит, повредился. К слову, с этой самой войной однажды вышло такое…
Дело шло к всенародному мужскому празднику. Дядя Вася, понятно, в нежном коллективе на всех один. Ну, женщины и подсуетились, как могли, он ведь каждую когда-нибудь, да выручил. Купили ему (дуры!) французской туалетной воды; помните, была такая — «Green Water» — пятнадцать рублей за флакон. Стол накрыли душевно, водочка там, коньячок, всё как положено. Рассовали мамашам пораньше детей, причупурились, расселись чинно, зовут мужчину. Он и явился. Усаживаться, правда, не спешил… Всё пока идет чин-чинарём. Солмаз Алиевна, заведующая, произнесла подобающий случаю кавказско-военно-патриотический тост за дорогого воина, который собственной грудью, так сказать, защитил в трудный час Родину… на этом самом месте все как грохнут. А это Маша Карпушина, язва сибирская, из своего угла прогундосила: мол, не твоей грудкой прикрывались, слава Богу, по сей день шли бы с проклятым немцем кровопролитные сражения, не сидели б вот так хорошо. И что с неё возьмёшь, женщина, извините, она и есть женщина — ситуация как на ладони, никто ведь никому не конкурент, ан нет, как не куснуть ближнюю.
Так вот, дядя Вася налитую ему рюмку перелил аккуратно в стакан, долил до самого верха, выпил степенно до дна, поставил. Большое спасибо, говорит, дорогие женщины, за угощение, только этот праздник я с вами отмечать не могу. Я, говорит, против вас воевал. Так вот и вылепил. А подарок возьму для сына, не хочу вас обижать, вы люди хорошие. Дядя Вася, говорит, тоже хороший, только молодой был, дурак. Улыбнулся виновато и заковылял прочь…
Ну что, слабо, как говорится в популярной телепередаче? Вот когда бабы детсадовские напились, так напились. А раньше такого не случалось, чтобы так-то вот. Памятовали всё же, что гулеванят — пусть и в неурочный час — в стенах советского дошкольного воспитательного учреждения. Уже потом, под занавес, плакали и смеялись как ненормальные, когда Роза Арменаковна, медсестра, вдруг выдала после долгого молчания: «Вай аствац, это что, девочки, наш дядя Вася — фашист?!..»
Вот и не просекли бабоньки тогда, как дядя Вася напивается, сами были хороши. Да и то сказать, позволял себе редко, знал за собой грех. Выпив, становился каким-то мутным, нехорошим, словно подменили. Пробуждался в нём навязчивый интерес к слабому полу, но это и был тот самый случай, когда женщине, пусть и не самой привередливой, ухаживание в тягость. Ходил после извинялся. Его, конечно же, с лёгким сердцем прощали, хотя пьянство в этих жгучих краях откровенно не в чести. Но ведь с него и спросу меньше, он-то не местный…
Так вот, отдали тогда ягненочка в заботливые дяди Васины руки. Уж он носился с ним, холил и лелеял, Девочкой называл. А она, как собачонка, приучилась ходить за ним по двору. Он только за калитку — она чуть не в плачь, как малое дитя, честное слово, сам видел. А и он её то и дело ласкает: головку кучерявую чешет, ласковые молдавские словечки в её белые замшевые ушки бормочет, прячет от посторонних глаз и разных комиссий. Идиллия, как хотите. От такого ухода через год вышла из Девочки ярочка — хоть на ВДНХ!
Подошел май. Вдова к нему (насилу себя уломала), напомнить, что годовщина аккурат через неделю, людей будет много. Говорит, а сама глаз не поднимает, понятно почему. Он ни в какую. Давай просить: я, говорит, вам деньгами отдам, а вы купите баранины на рынке. Она всё понимает, хоть плачь, но год назад поклялась упёртому другу покойного мужа. Ну, что ты будешь делать?! Ей и вправду всё равно, какое мясо будут есть за поминальным столом, она мужа потеряла, а тут… Да и Девочку жаль, привыкли к ней все: и персонал, и дети. Пыталась дозвониться дарителю, как-то уломать, только куда там, упёрся пуще барана.
Что будешь делать, договорилась с мясником из гастронома, обещал сделать всё как нужно; тоже ведь помнит покойного, уважает память. Накануне вечером, программа «Время» только началась, звонок в дверь. На пороге понурый дядя Вася. Войти, однако, отказался, сославшись на какие-то неотложные дела, чего раньше не случалось. Если вы, говорит, о к о н ч а т е л ь н о не передумали насчет Девочки, — а у самого такие глаза — то тогда уж лучше я её сам, другой её ещё замучает…
…Редко случалось пробовать такое вкусное мясо. Его оказалось так много, что хватило не только на поминки. Готовили потом пити, долму, жарили шашлык, кучу народа угостили. Дяде Васе дали немного мякоти, все потроха, половину здоровенного курдюка, голову и голяшки, хотели ещё добавить, но он сказал, что и этого достаточно.
Какой соблазн завершить эту историю тем, что сам он к этому мясу не притронулся, а только продал его всё тому же мяснику и напился тем вечером на вырученные деньги до беспамятства. Но я этого не знаю, не видел. Да и кто нас иной раз поймёт. Люди мы.
Ирзабеков Фазиль Давуд оглы,
в Святом Крещении Василий
2000 г.
