Были у Александра Сергеевича. Дома не застали. Нам сказали, что он уже здесь не живёт, хотя, как встарь, на его двери всё та же надпись мелом: «Пушкинъ»…
Как дорог «сердцу русскому» этот последний адрес: Набережная реки Мойки,12. Уже в который раз, бывая здесь, прохожу ступенями, навсегда сохранившими звук шагов Пушкина. Каково, должно быть, скорбно им слышать тысячи чужих шагов и ревниво пытаться расслышать ту самую поступь!
Я смотрю из того окна, сквозь которое взирал он на то утро, на тот снег, на то небо…
В детской давно стихли голоса «Машки, Сашки, Гришки и Наташки». В будуаре Натальи Николаевны давно никто не вышивает, её любимые духи выветрились, и пузырёк из зелёного стекла пуст. Её бальные «лодочки» никогда уже не обветшают от многочисленных котильонов.
Птичья клетка тоже пуста.
А вот его кабинет. Четыре тысячи книг на разных языках, собранные им и избранные им. «Прощайте, друзья», — сказал он им перед Вечностью.
Это его, Пушкина, мир. Кажется, то, что вне этих стен, — это всё не его, а кабинет — единственное его прибежище, его настоящее, его реальность. И эти книги, эти стены были свидетелями его светозарных озарений и гениального конца («Хотел бы и я иметь такую кончину, такое покаяние», — сказал растроганный до слёз священник, принимавший последнюю исповедь Пушкина).
Нет, не мог он уйти там, на Чёрной речке, не мог!
Все часы в доме всё ещё покорно отсчитывают красивым переливом каждую четверть часа совсем уже другой эпохи. И лишь одни молчат — те, что были навсегда остановлены дружеской рукой, и это уже не часы вовсе, а часовые на своём посту, и ход их, как подобает, затих в тот момент, когда исчезает время.
Та же рука, рука Василия Андреевича Жуковского, записала позднее эти тихие строки:
Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе
Руки свои опустив. Голову тихо склоня,
Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем
Мёртвому прямо в глаза; были закрыты глаза,
Было лицо его мне так знакомо, и было заметно,
Что выражалось на нем — в жизни такого
Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья
Пламень на нём; не сиял острый ум;
Нет! но какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью
Было объято оно: мнилося мне, что ему
В этот миг предстояло как будто какое виденье,
Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось: что видишь?
…Что-то сбывалось над ним…
А в эти январские дни — не пойму отчего, друзья мои, — всё явственнее на губах привкус морошки..
