От болезни становлюсь тоньше, вот внутри и осень со старостью в обнимку всхлипывают, и остатки молодости коленца выкидывают, и всех жалко, и всё люблю. Медку сейчас хлебну полной сопаточкой, да с молочком, и, с Божией помощью, начну рассказ.
Ловлю себя на воспоминаниях житейской мудрости некоторых моих бывших пациентов. Удивляюсь — как же тонко чувствуют мир люди, только что вернувшиеся с Того Света, или всё ещё остающиеся, в силу болезни, стоять на грани бытия.
Выбравшись, по милости Бога, из воспаления лёгких, которым промаялась всю прошлую неделю, вышла ранним утром на балкон, пошатываясь от слабости. От вида хрустального неба, мягкого горячего тумана, висящего над рекой в рассветный час, и хорошо видимого с высоты девятого этажа, вспомнила слова моей бывшей пациентки, старенькой больной женщины, Марии Сергеевны. Когда-то она сказала мне: «Знаете, Ирочка, сколько бы вам ни было лет, жизнь будет каждое утро поворачиваться к вам новой своей улыбкой. Случится вам поболеть, а потом чуть выздороветь, и эта улыбка жизни будет заметна даже тогда, когда брови реальности будут нахмурены сверх всякой меры».
Мария Сергеевна была до болезни учительницей словесности, поэтому изъяснялась языком красивым и поэтическим. Сегодня утром эта улыбка жизни была во всём — и в том, что кризис ночью миновал, и противные мокрые от пота простыни можно было сменить на сухие, ещё пахнущие веточками лаванды, что с прошлогодней поездки в Крым спрятались у меня в бельевом шкафу; и в том, что наконец-то захотелось постоять с чашкой ароматного чая на балконе в четыре утра, замечая, как тихо гаснут в молочной дымке тумана над рекой звёзды, и ночь расползается по подъездам и подворотням. И в том, как потихоньку просыпаются птицы, уже выполнившие все свои летние труды. Они воспитали птенцов, и теперь, перед грядущим осенним отлётом, чуть попискивают сонно в своих гнёздах, словно потягиваясь крылышками и переворачиваясь на другой бок, мол, всё, — оттруждались, не надо на утреннюю ловлю мошкары для юных потомков. Чуть позже, часика через два, они и сами уже поймают муху-комара, а пока — спать, спать.
То ли, действительно, болезни делают нас более тонкошкурыми, то ли утро всё же такое августовское случилось необычное, но с балкона уходить совсем не хотелось. Высмотрела среди зелёных пыльных крон старых клёнов, что под балконом, первый жёлтый лист. Обрадовалась, как ребёнок. И тут же улыбнулась сама про себя — стареем, матушка, ну-ка вспомни, стала бы ты радоваться годков так тридцать пять назад в августе, если бы в кронах деревьев первый жёлтый лист углядела, — телеграмму от осени. Мол, готовься, ученик, к школе, скоро каникулам конец. Волосы в косы, косы в бантики, книги да тетрадки в обложки, дневник в портфель и — марш, марш в школу. А теперь радость — скоро жаре конец, и осень с её нарядами головокружительными, да с вальсами листопада, вся в хризантемах и рябинах уже где-то отправилась в путь, ожидаема!
Ах, права была старушка Марья Сергеевна: улыбка жизни во всём. Закинуло мыслями и душой в тот август семилетней давности, где маленькая женщина в палате больничной держит меня за руку, и, чуть появившимся после прооперированной карценомы голосом, читает стихи: «Осенняя пора, очей очарованье, приятна мне твоя прощальная краса… — Всегда, Ирочка, старайтесь быть красивой».
Это когда я ворчала перед обходом врача, на толстого добряка Леонида Палыча, что пациенткам престарелым и вовсе не обязательно от меня, медсестры, требовать, чтобы паричок им на макушку натягивала, да бусики жемчужные думала, как застегнуть на их шее под трубочками и капельницами.
— Милая моя Ирочка, как же необязательно? — только и частила тихим, чуть появившимся вновь после операции голосом Марья Сергеевна, всплескивая тоненькими ручками в рукавах широченного байкового халата. — В человеке всё должно быть прекрасно: и душа, и мысли, и тело. Я же всю свою жизнь детей учу вот этому высказыванию классика. Нельзя, нельзя забывать, что женщиной создана. И в фланельке надо быть прекрасной, — это она про халатик больничный так ласково. И опять просительно:
— Ты уж мне паричок приладь на голову, мы же женщины, при виде нас Леонид Палыч летать должен, чтобы настроение у него на целый день хорошее было, ему людей спасать.
Сердиться долго на Марью Сергеевну не получалось. Только скажу ей:
— Ну, уж, не надо, чтобы Леонид Палыч летал, он тот ещё бегемот, зависнет в операционной под потолком, как же ему туда инструментарий подавать?
Марья Сергеевна тихо смущалась. Но и смущение ей шло, потому что была она вся аккуратненькая, без острых углов, зависти и злобы в глазах, такая неземная в своём паричке, фланельке и стихах, что соглашалась я обычно на всё, даже на паричок в мелких кудряшках. После облучения была она совсем лысенькая и стыдилась. Привычно было видеть вокруг неё кружевные платочки, вечные стопы книг везде, где можно и нельзя — в больничной тумбочке, на подоконнике, и даже в умывальнике небольшой двухместной палаты. Второй сокамерницей, как в шутку называла своих болящих подопечных, была моя родная тётя Лариса, с таким же страшным, как и у Марии Сергеевны, диагнозом — карцинома щитовидной железы. При этой болезни метастазы лезут быстро, обычно у больных, если не прооперировать, пропадает голос. Зато не перессорятся. Хотя и так дамы мои были интеллигентные и добрые. Учительница и педиатр. Мне с пациентами везло, провела две недели в компании женщин светлых, добрых и безнадёжно больных, научивших меня любить жизнь во всей полноте. Сразу за окнами больницы начинался старый, запущенный парк, да что там парк — целый лесной массив. Конечная остановка единственного маршрута, ларёк с нехитрой снедью и тупик, последняя остановка жизни, как часто угрюмились некоторые больные. Ну, это кто как видит. Марья же Сергеевна видела за окном зелёное море, птичьи пенаты, райские кущи и ещё много чего другого. Интересно было наблюдать за нею, когда она, ещё помятая от тяжёлого сна, увешанная трубочками-капельницами, просеменит к окошку, распахнёт глаза — ой, чудо, рассвет, и парк шумит-поёт, и голуби у неё — райские птицы. А уж когда узрела она в кронах парка первые жёлтые листья, радости не было предела:
— Это телеграммы от осени, может, даст Бог и мне ещё раз увидеть в багрец и золото одетые леса!
Вот такая была светлая женщина. Стою в палате, вернувшись из операционной, смотрю на них, двух моих подопечных, как тихо спят они, и диву даюсь, какие иные люди во сне красивые. Словно дети, а то и ещё краше. Лица спокойные, светлые. Словно нет их тут, летают где-то в светлых мирах. Когда принесла я из парка первый букет листьев, чуть тронутых по краям жёлтой каймой, Марья Сергеевна расплакалась:
— Это же чудо, Ира.
Стою, улыбаюсь:
— Здоровейте, Марья Сергеевна, я вас с нашим дворником в сентябре познакомлю, он вам столько новых слов про это чудо расскажет, как придётся ему их в сентябре-октябре корзинами выгребать. Уши завернутся в трубочку от его слов.
Марья Сергеевна не верит. Помню, пришёл Леонид Палыч:
— Почему это у нас на завтра операция назначена Стаценко Марии Сергеевне, мы же её неделю назад прооперировали, реабилитационный период у неё. Смотрю в лист — точно, Стаценко М. С. Кинулись, а это мужчина. Михаил Станиславович. Ну, разобрались, посмеялись — бывает же такое, даже возраст сходится.
Рассказала я на следующий день об этом недоразумении Марии Сергеевне. А она что-то вдруг разволновалась, просит:
— Ирочка, а можно мне посмотреть, что это за мужчина?
Улыбаюсь:
— Ну, дело на поправку, раз уже мужчинами интересуемся. Вот и паричок к месту. Но сегодня-завтра никак, он только после операции, а потом — пожалуйста, смотрите.
Два дня прошло, захожу в палату, а моя Мария Сергеевна рыдает. Пока успокоила, спрашиваю:
— Ну, что за беда? Ведь всё самое тяжелое позади.
А оно ведь, оказывается, дело сердечное. Был у Марии Сергеевны муж, да вот оставил он её годков двадцать назад, детей нет, пошёл к другой женщине. Бог детей ему и там не дал. Мария Сергеевна любила его и потом, тихо любила, внутри сердца своего. Не держала обиды. Свёл их Господь на старости лет в больнице с одинаковым диагнозом. Она одна, и он один — бросила его вторая жена, как о болезни узнала. Вот и встретились, в трубочках да в шрамах. Мария Сергеевна его простила. Болезнь у обоих страшная, временное улучшение после операции, а стали у нас в парке два старичка гулять, за руки взявшись. В пижаме и халате больничном, еле идут, всем встречным улыбаются. Листья собирают первые жёлтые. Или на лавочке сидят у цветничка, он её за руку держит. Тут даже самые промозглые циники замолчали. А Марья Сергеевна как-то на ужине вдруг в столовой больничной так попросилась тихо:
— Можно, я стихотворение прочту?
И нараспев:
— С любимыми не расставайтесь, с любимыми не расставайтесь, с любимыми не расставайтесь, всем сердцем прорастайте в них. И каждый раз навек прощайтесь, и каждый раз навек прощайтесь, и каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг.
Но ещё одну радость подарил мне Господь в Марии Сергеевне. Через пару недель после выписки повенчали в городском храме двух старичков, Марию и Михаила, — видела своими глазами. Подарила мне на память и в благодарность Мария Сергеевна маленькие серебряные серёжки и так наказала:
— Надевай, чтобы быть красивой, в самые светлые дни.
Вот сегодня, напившись на балконе чаю и почувствовав, что выздоравливаю, решила надеть эти серёжки. Чтобы быть красивой. Осень на пороге, первый жёлтый лист увидала в кроне клёна: телеграмма от Марии Сергеевны и дяди Миши из иного мира: красота здесь, не упусти — ни дня, ни минуты.
